mosad (mosad) wrote,
mosad
mosad

Category:

Виктор Шендерович: Невыносимая легкость бытия

Русофобом меня называли те, кто не читал русской классики. Те, кто не читал Горького, Замятина, Лескова, Чехова

Журнал «Профиль» совместно с Федеральным агентством по печати и массовым коммуникациям и Российским книжным союзом продолжает проект «Книги моей жизни». Известные люди — артисты, художники, журналисты — составляют список из десяти литературных произведений, которые в наибольшей степени на них повлияли, вспоминают, как начинали читать.

На страницах «Профиля» в рамках проекта уже выступили тележурналист Владимир Познер, художник Юрий Купер, певица Диана Арбенина, политик и издатель Ирина Прохорова, писатель, критик и литературовед Александр Генис.
Сегодня о книгах, повлиявших на становление его личности, рассказывает публицист Виктор Шендерович.

ПРОФИЛЬ: Где Винни-Пухи, мушкетеры, Колобки, Жюль Верны?
Шендерович: Я назвал те книги, которые помню по некоторому потрескиванию в голове. Книги, после которых я стал другим. Заходеровские стихи тоже к ним относятся, но этого я не помню так отчетливо. Честно выделяю те книги, от которых осталось сладкое ощущение: ты вырос, ты стал другой после этой книги. В нас это входит так же, как и музыка. Только мы не всегда готовы отрефлексировать и понять. Ты стал больше на эту книгу. В этом смысле первое, что я помню, это «Повесть о Ходже Насреддине», которая стала школой уже осознанного представления о добре и зле.

ПРОФИЛЬ: В каком возрасте?
Шендерович: Лет в 10—12. Есть одна семейная легенда, связанная с этой книгой. Мой дед сидел с Соловьевым в лагере в Мордовии. Как и все приличные люди, дед получил срок. Он сел немножко раньше и был уже к тому времени десятник — старший в бригаде. Соловьева определили банщиком или что-то в этом роде на блатную должность. Дед, который был старший над Соловьевым, заметил, что новенький что-то пишет и прячет под матрас. И дед его не заложил. Теперь известно, что тогда Соловьев писал «Очарованного странника» — вторую книгу о Ходже Насреддине. С мрачным ханом, который ночами не спит… Портрет был весьма узнаваемым. Я почти не шучу, говоря, что это наш фамильный вклад в русскую литературу.

ПРОФИЛЬ: Вполне традиционный плутовской роман с ориентальным колоритом, если уж смотреть с точки зрения жанра.
Шендерович: Там юмор замечательный, замечательная пластика языка. А главное — очень ясное представление о добре и зле, о достоинстве и свободе как сверхценности. Ходжа Насреддин — это свободный, ироничный человек в чудовищном мире. Человек, который умудряется делать добро легко. Добро не в виде Дон Кихота, поклявшегося принести человечеству счастье. Не руками героев повести Гладкова «Цемент» или каких-то еще героев, которые, сжав зубы, несут мне счастье, и я не знаю, куда мне от этого счастья деться. А тут легкость. Легкая справедливость. И непременное требование добра и победы добра, но при этом без назидательного пальца, весело.

ПРОФИЛЬ: Как думаете, этот герой сейчас кого-нибудь вдохновит, как Спайдермен или Гарри Поттер?
Шендерович: Я абсолютно убежден в необходимости этой книги для современного ребенка. Она может быть в одном ряду с Диккенсом. С вещами, которые в самом чутком возрасте дают правильную систему координат.

ПРОФИЛЬ: А вы себя видели Ходжой Насреддином?
Шендерович: Каждый человек, который читает, конечно, идентифицирует себя с героем. Нет, разумеется, я понимал, что я не так прекрасен. Но стать таким хотелось! Ведь мы же любим героя, мы понимаем, что он впереди нас. Важно, что мы хотим идти в его сторону. Не важно, дойдем ли, важно, что идешь именно в ту сторону. Не в сторону ростовщика, а в сторону Насреддина…

ПРОФИЛЬ: А потом?
Шендерович: А потом у меня был волшебный пушкинский период.

ПРОФИЛЬ: Звучит, почти как болдинская осень…
Шендерович: 7—9-й класс. Пушкина начал читать чуть позже, чем, наверное, надо было. Может быть, тогда я уже был готов, бредил театром… «Маленькие трагедии», «Борис Годунов»… «Моцарта и Сальери» до сих пор знаю наизусть, хотя не учил никогда. Он втек в мозг и там остался, слава богу. Совершенно невероятная высота. Даже для Пушкина. Вот как раз к вопросу о легкости. «Маленькие трагедии» наполнены ужасом и смертями, там люди убивают друг друга, умирают сами, предают, травят, режут, огромное количество трупов. Но трагедия входит в тебя вместе со Вселенной, с объемом, со светом, с пониманием того, что трагедия — это не разновидность несчастного случая или невезения, а это важная часть огромной и прекрасной жизни, наполненной любовью, борьбой. Однажды на картошке на первом курсе я обнаружил, что знаю наизусть «Моцарта и Сальери». Это очень поддерживало. И потом, в армии, в очень драматических ситуациях, когда тебе плохо, когда кажется, что ты несчастен, это действовало как витамин какой-то или амулет.

ПРОФИЛЬ: Шекспир вслед за Пушкиным — не случайное соседство?
Шендерович: «Борис Годунов» как взгляд на историю по масштабу, композиционной изощренности наравне с Шекспиром. Я же бредил театром! Пять главных трагедий знал близко к тексту. Я бредил «Королем Лиром». Тогда вышли козинцевские фильмы, которые я тоже знал наизусть. И вот это ощущение, что есть великая литература и драматургия, но все-таки есть Шекспир — это немножко отдельно. «Короля Лира» просто не с чем сравнить в мировой драматургии — по звучанию, по замаху, по разговору о человеке… Как «Маленькие трагедии» для Пушкина, я думаю, что «Король Лир» даже на неслабом шекспировском фоне — что-то совершенно уникальное по беспощадности трагизма…

ПРОФИЛЬ: Гоголя ставите в один ряд с Пушкиным?
Шендерович: По-настоящему я прочел «Мертвые души» уже взрослым человеком. Это такое волшебство русского языка, потому что целые куски «Мертвых душ» и финал первого тома — пример такого озарения и пример такого взлета языка. Я не религиозный человек, и в моей терминологии это называется высшая нервная деятельность. Но такой нервной деятельности человечество в словесности достигало очень редко. Это совершенно невозможно сочинить. Русская проза так высоко никогда не взлетала. Если говорить о русской прозе, конечно, мы пропустили «Княжну Мэри». «Княжна Мэри» — лучшая русская проза. Если б Лермонтов не погиб так рано…

ПРОФИЛЬ: Ильф с Петровым — тоже своего рода школа?
Шендерович: Это школа юмора. Это родимая метка именно нашего поколения, потому что они как раз после 25-летнего перерыва снова были признаны классиками, после ХХ съезда их снова начали издавать. И это попало в наших молодых родителей и передалось нам. Мы инфицировались следом. Мы перемигивались цитатами из Ильфа и Петрова, и до сих пор наше поколение легко узнать по этим цитатам.

ПРОФИЛЬ: А какие любимые?
Шендерович: В том-то и дело, что это, как «Горе от ума». Все ушло на цитаты. И многие сегодня уже не помнят первоисточник. Поколения опознают друг друга по откликам на цитату. Шутка — это самая точная принадлежность к слою, поколению. Если человек откликается на шутку — он свой. Почему так плохо в эмиграции? Можешь выучить язык, но все равно не будешь понимать шуток. Недавно — причем это было во вполне интеллигентном месте, в редакции — я в шутку сказал: «Я дам вам парабеллум, мы будем отстреливаться». Через паузу человек спросил: «Почему парабеллум?» И я понял: говорить не о чем. Я же не буду объяснять, почему парабеллум. Точно так же новое поколение отсылает нас к Толкиену или к Гарри Поттеру. Когда я первые десять раз услышал что-то там про Мордор, я тоже переспрашивал, что такое Мордор.

ПРОФИЛЬ: А прочитать?
Шендерович: Я уже все прочитал, что я мог прочесть, что влезало. Я вообще больше не читаю художественную литературу. Только историческую, мемуары, и то — все меньше и меньше. А вот стихи и поэмы Самойлова до сих пор большими кусками в голове. Пушкинская интонация. Простые слова; как сказано в одном его стихотворении: «Люблю обычные слова». Легкое втекание. Самойловскими стихами можно дышать, как воздухом. Это сочетание огромного интеллекта, мудрости и боли, и отчаяния… Абсолютно пушкинский рецепт. Когда драматизм, трагизм, лиризм, но все очень просторно, легко — когда не скрежещет лопата по асфальту. Готовность посреди драмы улыбнуться и посреди репризы вдруг стать серьезным — это очень самойловское.

ПРОФИЛЬ: А ваш следующий герой – Габриэль Гарсиа Маркес — не отличался легкостью никогда.
Шендерович: Маркес отличался огромной легкостью. Маркес — уникальный случай в литературе, потому что это идеальная и недостижимая высота. Как бы хотелось любому писателю написать нечто, что будет издаваться тиражами Донцовой и будет иметь глубину Кортасара. Маркесу это удалось.

ПРОФИЛЬ: Скорее всего, он себе таких задач не ставил.
Шендерович: Но многомиллионные тиражи, переводы на все языки мира… И это затягивает, это великолепно читается. Маркес невероятно трогает. И это сопровождается еще такой мощью — человеческой, культурной… У меня были периоды увлечения Кортасаром, но все-таки Кортасар — фокусник. Это, скорее, относится к поразительной писательской технике, и восхищение относится к тому, как же ты, гад, это сделал? Как ты со мной этот фокус провернул? Я не заметил, я не понял, как ты сделал это. То есть это восхищение иллюзионистом. Воспитанный и взращенный на русской прозе, ты вдруг понимаешь, что можно по-другому, что есть другие способы управления зрительским вниманием.

ПРОФИЛЬ: Ровно после Кортасара стоит Толстой...
Шендерович: «Война и мир» — пример того, как возникает беспрецедентное действие литературы. Довлатов говорил, что главная трагедия его жизни — это гибель Анны Карениной. Ведь эта шутка потому и смешная, что в ней очень много правды. Гибель Анны Карениной — это не беллетристика, «Война и мир» и «Анна Каренина» — это действительно изменения твоей жизни. Не случайно это можно перечитывать. Ты возвращаешься к себе, к человеческому миру, выписанному так, что герои — не сочиненные, а живые люди. И этот класс гораздо выше, чем у Кортасара. Не фокусы — свет Божий, небесный свет. Можно организовать фокус, но нельзя организовать свет. Есть сцены, когда всякий раз плачешь: старый князь прощается с Андреем. С Толстым по мощи воздействия сравнить некого.

ПРОФИЛЬ: Даже Достоевского?
Шендерович: Я оказался небольшим любителем Достоевского. На меня, вслед за Набоковым, от Достоевского нападает псориаз, я начинаю чесаться. Аллергия. Там все время кричат, все время истерика. Он угадал многие вещи, безумно точно угадал! Как социальный прогнозист, он заглянул в такие глубины человеческие, в которые мы заглядывать опасаемся. Мое холодноватое отношение к Достоевскому, может быть, связано с инстинктом самосохранения. Я туда не хочу. Наверное, для того, чтобы лучше знать человека, надо прочитать Достоевского. Но возвращаться туда не хочется. К Толстому хочется, а к Достоевскому — только по приговору суда.

ПРОФИЛЬ: «Три портрета эпохи Великой французской революции» Манфреда — вы наверняка будете единственным, кто назвал эту книгу.
Шендерович: Мы же говорим о книгах, которые перевернули меня. «Три портрета эпохи Великой французской революции» — классический случай для советских историков. Было совершенно невозможно оценивать текущую историю, и они находили для себя другие ниши, в которых отражалось их время. Манфред не мог написать о красном терроре. А о якобинском терроре мог. О насилии, пытках, неизбежности крови после революции. Эта книга сформировала мой глубокий, острый, нервный, современный интерес к истории. Вот Манфред и Эйдельман, которого я забыл упомянуть. Его «Лунин», «Большой Жанно». Я бы даже Эйдельмана поставил впереди в смысле влияния. История не скучное запоминание дат и сдача экзамена, а нечто живое, горячее, что протекает сквозь тебя, что постоянно аукается. В истории ты все время натыкаешься на зеркало, которое бросает зайчик на сегодняшний день. Мой взгляд на русскую историю сегодня довольно мизантропический. Много про себя слышу, что я русофоб. Думаю, русофобом меня называли те, кто не читал русской классики. Те, кто не читал Горького, Замятина, Лескова, Чехова. Прочтите «Русские сказки» Горького, и потом поговорим о русофобии.

ПРОФИЛЬ: Любовь к Хемингуэю тоже неслучайна?
Шендерович: Портрет Хемингуэя в свитере анфас висел во всех домах. Поколение аксеновское, через это прошли все. Очень заразительно. Ну, конечно, короткая, скупая и мощная хемингуэевская проза в юности сильно впечатляет. Я, как и все, зачитывался и знал близко к тексту. У меня был период чрезвычайного увлечения Хемингуэем. Потом остывание. И потом сложный, насыщенный, трудный, почти демонстративно трудный Фолкнер… Он совершенно не лаконичен. Фолкнер снимает стружку слой за слоем, постоянно возвращаясь к одному и тому же с разных сторон, пока ты, наконец, не обнаружишь истинную сущность.

ПРОФИЛЬ: Там не пахнет вашей любимой легкостью.
Шендерович: Но там есть какое-то волшебство. Он очень хорошо знает то, о чем пишет. А Хемингуэй — романтик. Война, человек на войне, любовь на войне, одиночество юношеское. Это было мне особенно близко после возвращения из армии. Спустя много лет я решил перечитать Хемингуэя, боялся, что не понравится. Но мне понравилось! Это по-прежнему блестяще, по-прежнему пробивает.

ПРОФИЛЬ: Разочарования не было?
Шендерович: Разочарование было с Майн Ридом, который был любимым. Недавно зашел в кафе, а там стоят книги: Майн Рид, седьмой том — «Затерянные в океане». Я взял, думаю: блин, 45 лет, а я это не читал. Такая дребедень! Так плохо написано, так ходульно, так по шло. Вот уж если кто сделал меня антифашистом и не человеком толпы, человеком, который опасается толпы и верит в скепсис, но и в романтику отдельного человека, это, конечно, Генрих Белль — «Бильярд в половине десятого», «Глазами клоуна». Почему-то я не назвал Бабеля. Не только «Одесские рассказы», их — первым делом. Школа отдраенного до полного блеска текста — слова нельзя переставить: «…смещенный начдив, лизуны из штабов не узнавали его больше. Лизуны из штабов удили жареных куриц в улыбках командарма, и, холопствуя, они отвернулись от прославленного начдива».

ПРОФИЛЬ: И долго вы так можете?
Шендерович: «Мы спали шестеро там, согреваясь друг от друга, с перепутанными ногами, под дырявой крышей, пропускавшей звезды. Я видел сны и женщин во сне, и только сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло». «Конармия», французский цикл... Некоторые цитаты из рассказа «Ги де Мопассан» должны висеть над столом у каждого, кто пытается начинать писать.

ПРОФИЛЬ: Что вешаем?
Шендерович: Вешаем: «Фраза рождается на свет хорошей и дурной одновременно. Секрет лежит в повороте, едва ощутимом. Рычаг должен лежать в руке и обогреваться. Повернуть его надо один раз, а не два». Из самого Мопассана берем рассказ «Пышка». Он невероятен. Там есть социальная сатира, такой взрыв фальши, такой беспощадный анализ… И дело не в том, что это французские буржуа. Это портрет человечества — ханжеского, подлого. И лучшей из этого человечества оказывается проститутка, которая хотя бы честная. Ежи Лец был у нас в списке?

ПРОФИЛЬ: Пока нет.
Шендерович: Станислав Ежи Лец сформировал мой вкус в области афоризма. Я ему многим обязан. «Будем сами дуть в свои паруса», «Из нолей легко сделать цепь», «Неграмотные вынуждены диктовать» — что мы и наблюдаем.

ПРОФИЛЬ: Что у нас осталось?
Шендерович: Володин. Володинские «Две стрелы» изменили мою душу очень сильно. Смерть Анны Карениной и смерть Ушастого из «Двух стрел» стали настоящим потрясением. Ну и «Осенний марафон», конечно. Он сам рассказывал мне эту историю. В итоге получилось совершенно гениальное кино — и володинское, и данелиевское. Кроме того, Володин изменил мое представление о том, какой может быть поэзия. Оказывается, стихами можно просто разговаривать. Стихами можно просто жаловаться на жизнь:   Все отправились в гости, Дружно сидят в гостях. Там произносят тосты, Там подлецов костят <...> Небритый сижу, опущенный, Кручу номера без проку. Пушкин уехал к Пущину, Брюсов уехал к Блоку. Петрарка пошел к Лауре, Хрущев пошел к Маленкову. Там пляшут, поют и курят, Там выпьют — нальют по новой. Безмолвны восток и запад, Зови, проклинай, кричи — Я сам себя в доме запер, И сам проглотил ключи.
То, что стихи могут быть такими, я до Володина не знал.
Беседовала  Клариса Пульсон
Profile.ru

СПРАВКА
Книги моей жизни:
Леонид Соловьев. «Повесть о Ходже Насреддине».
Александр Пушкин. «Маленькие трагедии».
Вильям Шекспир. «Король Лир», «Гамлет».
Илья Ильф, Евгений Петров. «Двенадцать стульев».
Иосиф Бродский. Стихи.
Давид Самойлов. Стихи. Поэмы.
Габриэль Гарсиа Маркес. «Сто лет одиночества».
Хулио Кортасар. «Непрерывность парков».
Лев Толстой. «Война и мир».
Альберт Манфред. «Три портрета эпохи Великой французской революции».
Эрнест Хемингуэй. Рассказы.
Уильям Фолкнер. Собрание рассказов.
Роберт Пенн Уоррен. «Вся королевская рать».
Джером Сэлинджер. «В лодке».
Владимир Набоков. «Камера обскура».
Николай Гоголь. «Мертвые души».
Александр Володин. «Горестная жизнь плута» (сценарий к фильму «Осенний марафон»). Стихи.
Posted by Canadian Agency NEWS
link to the Canadian Panorama is required
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments